Известное дело адвоката

Из суда в дело: отголоски убийства Буданова настигли адвоката Мусаева

Адвокату, защищавшему убийцу Юрия Буданова, теперь могут понадобиться профессиональные навыки для защиты уже самого себя. В отношении Мурада Мусаева возбуждены дела о воспрепятствовании деятельности суда и подкупе свидетелей.

В Мосгорсуд этим утром Мурад Мусаев пришел защищать своих давних клиентов, вот уже шестой год обвиняемых в убийстве Анны Политковской братьев Махмудовых. Но защищаться пришлось самому. Окружившие адвоката журналисты сообщили ему о том, что отныне он сам стал фигурантом сразу двух уголовных дел.

Известность адвоката определяется громкостью процессов с его участием. Этот постулат в отношении Мурада Мусаева верен на все 100%. Уже самый первый процесс по делу об убийстве Анны Политковской, который в начале 2009-го завершился оправданием всех подсудимых. Потом были и дело об убийстве Юрия Буданова, и дело профессора Центральной музыкальной школы Рябова, обвиненного в домогательствах к ученице, и спор о хиджабах в ставропольских школах, и дело Цапков из станицы Кущёвская.

Теперь же в Следственном комитете поясняют: дела по статьям «подкуп свидетелей» и «вмешательство в деятельность суда» — отголоски завершившегося полгода назад процесса по делу об убийстве бывшего полковника Юрия Буданова. В июне 2011-го его застрелили в Москве. В убийстве обвинили уроженца Чечни Юсупа Темирханова. Тот, по версии следствия, мстил за убитого российскими военными отца. Процесс сопровождался постоянными скандалами. Свидетели то исчезали, то меняли показания. Теперь следствие предъявляет видео допроса свидетеля по этому делу Руслана Фаталиева.

Сам Мусаев все обвинения отвергает и заявляет, что Следственный комитет пытается оказать на него давление за чрезмерную судебную активность.

Подробнее о деле Мусаева — в репортаже корреспондента НТВ Георгия Гривенного.

Известное дело адвоката

31 мая российские адвокаты справляют свой профессиональный день. Вспоминаем самые громкие судебные дела, которые прославили русскую адвокатуру.

Обвиняемыми по «Мултанскому делу» проходили десять человек, но, по сути, судебному разбирательству были подвергнуты обычаи стотысячной народности.

Утром пятого мая деревенская девушка Марфа Головизнина отправилась в соседнюю деревню к бабушке. Путь ее лежал через мрачный, болотистый лесок. Марфа шла по узкой тропинке, около метра в ширину. Вдруг на тропинке наткнулась она на тело мужчины, голова которого была накрыта азямом. Решив, что лежащий пьян, она переступила через него и пошла дальше. Когда на следующий день девушка возвращалась той же тропой, мужчина лежал на прежнем месте, но на сей раз он был обезглавлен.

В убийстве обвинили группу вотяков, то есть удмуртов, из деревни Мултаны. По версии следствия, нищего Конона Матюнина они принесли в жертву неизвестному языческому божеству.

И следствие, и судебный процесс были проведены с грубыми нарушениями. Вотяков – в 1892 году! – обвинили в каннибализме, в человеческих жертвоприношениях.

Суд, дважды осудивший подсудимых, в третий раз вынес оправдательный приговор. Один из присяжных, крестьянин, после процесса поблагодарил адвокатов: «Теперь сердце у меня легкое», – сказал он, признавшись, что ехал с твердым убеждением осудить соседей-иноплеменцев.

«Ребята! Этот человек, Верещагин, – тот самый мерзавец, от которого погибла Москва», – закричал московский градоначальник Ростопчин. «Граф, один Бог над нами», – ответил ему изувеченный молодой человек, которого через минуту растерзает озверевшая толпа. Эту дикую казнь, случившуюся 2 сентября 1812 года, описал Лев Толстой в «Войне и мире».

Не было ни полноценного суда над несчастным, ни окончательного приговора. Ростопчин через дело Верещагина пытался расправиться с политическими противниками, Александр Первый от решения по делу уклонялся. Вопрос о судьбе Верещагина тяжелым летом тяжелого года висел в воздухе. Да и однозначно установить, что произошло на самом деле, кем был Верещагин, наверное, невозможно.

Ясно только то, что Михаил Верещагин, сын купца второй гильдии, был арестован за антирусскую пропаганду. А пропаганда его заключалась в переводе двух запрещенных речей Наполеона, которые он нашел то ли на улице, то ли у сына почт-директора.

Станислав Кроненберг наказал семилетнюю дочь за кражу нескольких ягод чернослива. Наказал – то есть в течение пятнадцати минут в исступлении бил связкой шпицрутенов так, что на ее крики «Папа! Папа!» прибежала дворничиха, и пригрозила ему, финансисту, кавалеру ордена Почетного легиона, вызвать полицию. «Наказание» прекратилось. Но, не выдержав, через пару дней женщина все-таки отправилась в отделение, прихватив связку палок и окровавленное детское белье. Против отца завели уголовное дело. Он предстал перед судом. Ему грозила каторга.

Однако по решению присяжных подсудимый был оправдан. Ключевую роль в процессе сыграла заключительная речь адвоката Владимира Спасовича. Искусный оратор, он сумел обелить отца единственным возможным способом – очернив ребенка. Многие представители интеллигенции были поражены циничностью приемов адвоката. Статью, посвященную «Делу Кроненберга», Федор Достоевский закончил фразой: «Когда общество перестанет жалеть слабых и угнетенных, тогда ему же самому станет плохо: оно очерствеет и засохнет, станет развратно и бесплодно».

Менахем Мендель Бейлис был арестован 22 июля 1911 года, а освобожден из зала суда 28 октября 1913-го. За 27 месяцев, проведенных в тюрьме, приказчик киевского кирпичного завода стал всемирно известным. За материалы по его делу закрывали и штрафовали газеты, арестовывали и предавали суду людей. Он стал героем карикатур и сатирических поэм. В его защиту подписывали протесты видные деятели не только в России, но и в Германии, Англии, Франции. Решение суда по этому делу могло повлиять даже на выборы в Государственную Думу.

Играя после занятий, мальчики киевского предместья Лукьяновка обнаружили в пещере труп своего товарища, 12-летнего Андрея Ющинского. Медицинская экспертиза обнаружила на теле следы 47 ран, нанесенных шилом.

Сам по себе ужасный, отвратительный случай – зверское убийство ребенка – стал поводом для других преступлений, как моральных, так и юридических.

По свидетельствам многих экспертов, вероятный убийца – содержательница воровского притона Вера Чеберяк, женщина, по выражению Короленко, «цыганского типа». Именно она была основной подозреваемой в начале расследования. До тех пор, пока следователи с подачи министра юстиции Щегловитова не стали раскручивать ритуальную версию убийства, активно «предлагавшуюся» черносотенцами.

Была задача: поднять волну антисемитских настроений. Для этих целей нашли еврея Бейлиса, который якобы убил мальчика, чтобы из его крови приготовить мацу.

В одном из московских театров сейчас идет спектакль по рассказу Ивана Бунина «Дело корнета Елагина». Сам рассказ основан на реальных событиях, на деле гусара Бартенева. «Ужасное дело это – дело странное, загадочное, нераз­решимое», – этими словами открывается произведение.

Что касается судебного процесса, то он стал широко известен благодаря не только составу преступления, но и заключительной речи защитника, Федора Плевако. Кажется, здесь имел место редкий случай, когда адвокат не пошел на сделку с совестью, не подтасовывал факты, чтобы выгородить клиента, а добился цели благодаря исключительному, глубокому анализу поведения убийцы и его жертвы. Присяжные признали Бартенева виновным, осудили на восемь лет каторги, но император заменил приговор разжалованием в рядовые.

Знаменитая, но разочаровавшаяся в жизни актриса Висновская была застрелена своим поклонником – таков состав преступления. Основываясь на уликах, Плевако обрисовал психологическое состояние обоих фигурантов: они решили покончить с жизнью. Вернее, Висновская решила, что они должны умереть вместе, и приказала любовнику убить ее. И он убил, потому что «она была его жизнью, его волей, его законом. Вели она, он пожертвует жизнью, лишь бы она своими хорошими и ласкающими глазами смотрела на него в минуту его самопожертвования».

Защищайте, сударь

Принято думать, что адвокатскую славу создают громкие дела и знаменитые клиенты. А с другой стороны, как получить громкое дело и знаменитого клиента, не будучи прославленным адвокатом? Поди разберись, что тут сначала, а что потом.

Среди клиентов Падвы были крупные СМИ (издательский дом «Коммерсантъ», «Огонек», «Известия»), именитые российские и иностранные компании («ПепсиКо», «Ренессанс Капитал», «Кембридж Кэпитал»), известные банки (Ситибанк, «МЕНАТЕП»). Он представлял интересы подруги Бориса Пастернака Ольги Ивинской, семей академика Сахарова и Владимира Высоцкого. Защищал членов ГКЧП, финансового магната Льва Вайнберга, криминального авторитета Вячеслава Иванькова, бывшего управделами президента РФ Павла Бородина. Но вот недавно издал книгу воспоминаний, полную безвестных персонажей, — тех горемык, что сорок-пятьдесят лет назад справедливо или не очень попали под каток судебной машины и которых он, в ту пору провинциальный юрист, защищал в судах Ржева, Торжка, Погорелого Городища. А теперь вот пишет: «Отчего так грустно вспоминать, оборотившись к прошедшим десятилетиям, свои дела, работу свою, которой отданы вся страсть, все силы, помыслы и надежды? Откуда эта боль, эта щемящая тоска. Надо бы радостным быть, но «услужливая» память все чаще подсовывает из пережитого жуткие мгновения ожидания приговоров, когда наивная надежда еще едва теплится, еще чуть трепещет в сердце и. безжалостно, бессмысленно жестоко, немилосердно рушится провозглашенным приговором. Какое отчаяние от беспомощности своей, какая обида от непонимания, какая тоска от бессилия что-либо изменить, исправить!»

«Тверскую губернию я считаю второй своей родиной»

— Почему вы предались воспоминаниям?

— Это случилось не вдруг. На протяжении многих лет издатели, журналисты говорили мне: «Надо писать книгу. У вас такой богатый материал, вы столько интересных дел провели!» Я всякий раз отнекивался. Во-первых, времени не было на сочинение мемуаров. Во-вторых, требовалось мозги на это настроить. Да и какой из меня писатель? Я однажды написал рассказик в духе чеховского «Ваньки Жукова», отдал моему другу Володе Гельману, он прочитал и говорит: «Ну что тебе сказать? Чехов писал лучше». И я подумал: да, он прав. Но такие разговоры бесследно не проходят, и когда очередной представитель издательства сказал мне: «Напишите, я вам гарантирую, что мы издадим», — я решил попробовать. И пошло-поехало.

— Вы писали или надиктовывали?

— Надиктовывал журналистке Оксане Рустамовой. Она расшифровывала запись. Потом я своей рукой правил текст, и мы снова его распечатывали. Потом я еще раз вносил правку. Вот так делалась эта книга.

— Она окрашена в ностальгические тона. Вы вспоминаете о работе в Торжке, Погорелом Городище как о лучшем периоде вашей жизни. Но вы же коренной москвич. Как вы оказались в провинции? И почему на целых восемнадцать лет застряли там?

— В Калининскую (ныне Тверскую) область я поехал по распределению. Сначала путевку туда получил мой товарищ Юра Юрбурский, и он уговорил меня проситься вместе с ним. Да, мне свойственна ностальгия, привязанность к родному пепелищу, отеческим гробам. Тверскую губернию я считаю второй своей родиной.

— Вы начали адвокатскую практику в год смерти Сталина. Скажите, в середине 50-х и в более поздние советские времена было легче добиваться правосудия, нежели теперь?

Смотрите так же:  Санитарно-гигиенические требования к воде и почве

— Я понимаю, что сравнение напрашивается, но оно не вполне корректно. СССР и современная Россия — это разные страны, и у них разное правосудие. В каком-то смысле теперь стало легче. Все-таки стали выноситься оправдательные приговоры и, слава богу, появился суд присяжных. Существует и Конституционный суд, перед которым можно ставить вопрос о конституционности тех или иных решений. Я обратился в КС по поводу смертной казни и удовлетворен вердиктом, что ее существование в России неконституционно. Невозможно себе представить, чтобы такой орган существовал в советские времена и чтобы им принимались такие решения. Но, с другой стороны, раньше в судебной практике было больше фиговых листочков, создававших видимость законности, и благодаря этому по некоторым делам иногда можно было добиться справедливого приговора. Тогда как сейчас откровенно плюют на соблюдение хотя бы минимальных формальностей. Раньше, бывало, поймают судью на пренебрежении какой-то процедурой — и сразу адвокат подает кассацию, прокурор приносит протест: нельзя, нарушены права! И хотя в Конституции о правах человека меньше всего говорилось, все-таки явные безобразия не допускались. Оправдательных приговоров почти не случалось, но прекращение дела, отмена вердиктов вышестоящими судами — все это было возможно. Существовал Верховный суд СССР, и если туда попадешь, можно было добиться справедливости. Постановления Верховного суда СССР и его пленумов были очень хороши и давали правильное направление. К сожалению, все это разбивалось о партийное всевластие. Я помню, в Погорелом Городище вдруг — раз, бюро райкома: «Хулиганов у нас развелось — дальше некуда! Прокуроры, судьи, куда вы смотрите?!» И назавтра давай мести всех подряд и судить за хулиганство. Теперь такого, к счастью, нет, но. Вот сейчас мне закричат: «Ретроград! Как ты можешь!» Но я все же скажу: с другой стороны, боязнь райкома партии, угроза обратиться в партийный орган — это немножко держало в узде и суд, и прокуратуру. Над ними был. нет, не закон конечно, но — власть. А сегодня никто ничего не боится. Сегодня откровенно берут и вообще черт-те что делают.

— Уровень судейской коррумпированности в те времена был ниже?

— О чем вы говорите, это вообще несравнимо! В Погорелом Городище я с судьей был на ты и, что называется, за ручку. Мы и пили вместе, и гуляли вместе, а с нами и прокурор, и следователь. Мы были одна компания. Но мне в страшном сне не могло привидеться, что я передаю прокурору или судье взятку от моего подзащитного. В те времена и денег-то ни у кого не было, так что какие там взятки. Я потом в Торжке защищал следователя, который брал. Но что он брал? Десяток яиц, банку грибов. Системной коррупции тогда не было вовсе.

«Чтобы быть хорошим адвокатом, нужно понимать жизнь»

— В своей книге вы приводите текст одного вашего выступления на процессе. Это, без всяких скидок, литературное произведение. В нем отточена каждая фраза. Вы свои речи пишете, прежде чем произнести?

— Первые лет двадцать в моей адвокатской практике я так и делал — писал свои речи от и до. Все в них обдумывал, тщательно выверял. Вплоть до знаков препинания: долго взвешивал, что поставить в конце — точку, многоточие, восклицательный или вопросительный знак. Я мог, например, закончить так: «После всего, что вы здесь услышали, уважаемые товарищи судьи, какой же еще можно вынести приговор, кроме оправдательного?»

— Сегодня уже не делаете письменную заготовку?

— Тезисы. Выступаю по ним. Хотя пишу много. Адвокат ведь имеет право письменно изложить свои предложения по тем вопросам, которые суду предстоит изучить в совещательной комнате. Это и становится основой моей речи. Все основные постулаты и доводы там сформулированы. Вообще заранее написанная речь — опасная штука. Адвокаты, которые хорошо пишут, но не умеют правильно воспользоваться писаниной, засушивают свои речи. Они читают, а это плохо воспринимается. Надо уметь написать, потом сделать написанное как бы чужим, и это чужое потом снова присвоить и рассказать. Иной раз кажется, что готов к выступлению, что в голове полная ясность. А пытаешься положить свою мысль на бумагу — не хватает слов. Значит, на самом деле в голове туман. И чтобы его развеять, надо сочинить речь.

— Адвокат должен обладать литературным талантом?

— Тут надо говорить конкретно. Есть адвокат по уголовным делам, есть — по гражданским, а есть, например, корпоративный юрист. И в зависимости от профиля нужно обладать тем или иным талантом и соответствующим темпераментом. Например, чтобы быть хорошим корпоративным юристом, не нужно иметь артистический темперамент. А чтобы быть судебным адвокатом по гражданским и уголовным делам, необходимо, конечно, владеть ораторским искусством, которое особенно требуется в суде присяжных. В свою очередь, чтобы успешно ораторствовать, нужно быть высокообразованным человеком, знать музыку, литературу, живопись. Надо бывать в портовых кабаках, толкаться среди привокзальной публики, наблюдать быт обитателей социального дна, знать разновидности уличного и квартирного хулиганства. Может быть, иногда и драться нужно. Одним словом, нужно понимать жизнь, чувствовать ее.

«Не надо брать с клиента слишком много»

— Вас называют самым высокооплачиваемым адвокатом в России. Это правда?

— Это вранье. Это чистое вранье. У нас почему-то считается, что самое дорогое — оно самое лучшее. Но так бывает далеко не всегда. Я человек старого закала. Я работал во времена, когда такса у адвокатов была как подаяние нищему. По такой таксе я сейчас, конечно, работать не стану, но не могу привыкнуть и к тому, что можно запросто брать с клиента сотни тысяч, миллионы. Я не самый дорогой адвокат. Кроме того, у меня есть на сей счет своя теория. Она состоит в том, что не надо брать с клиента как можно больше. Потому что если ты возьмешь слишком много, он будет либо чрезмерно надеяться, либо даже думать, что ты берешь не только себе, а будешь с кем-то делиться. В итоге ты попадешь в психологическую зависимость от него. Он может с тебя требовать то, чего ты сделать не считаешь возможным. Лучше чуть-чуть недобрать с него, пусть думает, что он тебе обязан, пусть говорит родственникам и знакомым: «Я-то думал, Падва возьмет миллион, а он взял по-божески». У меня с ним тогда другие взаимоотношения выстраиваются, и мне это более комфортно, чем лишняя тысяча или десять тысяч.

— Это трудно — заполучить Генриха Падву себе в адвокаты?

— Сейчас — да. Мне иногда уже физических сил не хватает.

— В каких случаях вы отказываетесь?

— Вот именно в таких — когда не хватает физических сил. Или когда дела «не мои». То есть когда мне предлагают дела, в которых я себя не чувствую достаточно компетентным. Например, нарушение правил по технике безопасности в строительстве. Там много специфики, в нее надо вникать, она требует скрупулезного изучения. Кроме того, я не берусь за дела, которые мне неинтересны. Не берусь также и за дела маленькие, простые. Их могут проводить мои помощники. Моя мама вспоминала, как у нее когда-то был аппендицит, и ее родители сказали: должен оперировать Герцен. Был такой великий хирург в начале прошлого века. Он отнекивался, говорил: «Я уже много лет не оперировал аппендицит, зато мои ординаторы каждый день проводят по нескольку таких операций, они лучше сделают». Нет, только Герцен! Он сделал. Были ужасные осложнения, мама чуть не умерла. Он потом честно сказал: «У меня на аппендицит рука не набита». Когда ко мне сейчас обращаются с делами о мелком хищении или по наркотикам, я отказываюсь. Я даже забыл, какими статьями предусмотрены наказания за эти преступления.

«Я работаю бесплатно в исключительных случаях»

— Вы просчитываете шансы на успех, прежде чем соглашаетесь кого-то защищать? Бывает ли так, что если шансов мало, вы отказываетесь проводить дело?

— Ничего просчитать невозможно. Иногда я был абсолютно уверен, что выиграю дело — и с треском проигрывал. А бывало и наоборот: дело безнадежное, но клиент умоляет: «Возьмите!» Ладно, берешь скрепя сердце — и вдруг блистательный результат. В нашей судебной системе что-то просчитывать — неблагодарное занятие. Потому что не по закону подчас все решается, а под влиянием каких-то привходящих обстоятельств, о которых я могу не знать. Мне иногда говорят: можешь не браться за дело, но дай нам хотя бы юридически правильную позицию — мол, тут нет такого состава преступления, а есть такой-то. Когда я чувствую, что в деле что-то нечисто, я стараюсь в нем не участвовать.

— Вы защищали многих известных людей. Чем тут определялся выбор — именитостью клиентов, гонораром, общественным вниманием к процессу?

— Более всего мною движет профессиональный азарт. Вообразите, вы — хирург. Неужели вам не интересно когда-нибудь попробовать пересадить сердце, вместо того, чтобы всю жизнь в панарициях копаться? Я не всегда уверен в результате, но мне интересны такие дела, где я могу проявить весь свой опыт, все свои знания и способности. Я, например, защищал Анатолия Лукьянова по делу ГКЧП. Ко мне пришла его дочь Лена: «Ну какая измена Родине? Это абсурд» И я на процессе доказывал: власть и Родина — не тождественные понятия. Изменить власти — не значит изменить Родине. В общем, меня увлекает юридическая фабула. Иногда увлекает настолько, что я могу взяться за дело бесплатно. Скажем, дело Пастернака в интересах Ольги Ивинской я вел практически без гонорара. А иногда ко мне обращаются неимущие люди, с которых и взять-то нечего, а помочь хочется. Несколько раз так было. Об этом рассказали журналисты, и теперь меня одолевают пенсионеры: «Вот я слышал, что вы ведете дела бесплатно. » Да, бывает. Но я не могу заниматься адвокатской деятельностью на благотворительных началах. Я работаю бесплатно в исключительных случаях. Когда дело очень интересное. Или когда вижу, что творится вопиющая несправедливость.

— Есть адвокатские победы, которыми вы гордитесь?

— Есть, конечно. Например, в конце 70-х годов было дело зубного врача Г., которого несколько лет продержали в тюрьме, обвиняя в убийстве жены и ребенка. Его дважды приговаривали к очень длительному заключению и на третий раз все-таки полностью оправдали, реабилитировали. Редчайшее дело. Должен сказать, многие годы я не один веду дела, а всегда вдвоем с кем-нибудь. Вот и дело Г. я вел с адвокатом Анной Бочко.

— А самое тяжелое поражение?

— Вы думаете, приятно об этом вспоминать?

— У меня было дело, после которого я хотел бросить профессию. Двое обвиняемых. В клубе устроен показательный процесс. Моему подзащитному прокурор попросил десять лет, другому — расстрел. Я выступил с яркой, вдохновенной речью. Буря аплодисментов. Судья через секретаря передает мне записку, что он в своей жизни не слышал столь блистательной речи. Суд уходит на приговор. Я гоголем хожу по коридорам клуба, ловлю восхищенные взгляды. Возвращается суд, читает приговор. И «моему» дают расстрел, а тому, другому, десять лет. Как у меня не случился инфаркт, я не знаю. Потом, через много лет, тот судья — хороший, сильный судья — оставил свою профессию, стал адвокатом и оказался в юридической консультации, где я был заведующим. Я не утерпел и спросил: «Павел Николаевич, почему вы тогда написали мне комплиментарную записку? Вы хотели таким образом подсластить пилюлю?» Он говорит: «Генрих Павлович, я действительно был восхищен вашей речью, но как судья я хотел подняться до вашего уровня профессионализма. А мой профессионализм подсказывал мне, что главный виновник — ваш подзащитный». Я думаю, что судья был недалек от истины. Мне, конечно, трудно с ним полностью согласиться, но основания для такого решения у него были. Понимаете, какая психологически интересная вещь? Была драка. Даже не драка, а двое избивали одного — и убили. Бил в основном второй, не «мой». «Мой» в какой-то момент крикнул: «Хватит!» И тот, второй, сразу же перестал бить. Я на суде сказал: вот видите, он опомнился первым, прекратил избиение, хотя это, к сожалению, не спасло человеку жизнь. Но судья истолковал по-другому: значит крикнувший «хватит!» был главным. До тех пор, пока он разрешал, тот бил. А как только крикнул «хватит!», тот перестал бить. Один выкрик — а как по-разному можно его расценить!

Смотрите так же:  Нотариус севастополя долгополова

«Защиту меня я бы себе не доверил»

— Вам приходилось выступать в суде не в качестве адвоката, а, к примеру, быть свидетелем, ответчиком?

— Да, приходилось. Мой папа судился по глупому делу и просил меня представлять его интересы. От него требовали, чтобы он разрешил провести какую-то трубу через свою комнату. Я его умолял: «Не надо, папа». Он сказал: «Как тебе не стыдно, я тебя прошу». Я в качестве ответчика ужасно неловко себя чувствовал на этом процессе. Не знал, куда встать, как держаться. И это после долгих-долгих лет работы в судах.

— Кому бы вы доверили вашу защиту?

— По уголовному делу?

— Положим, по уголовному.

— Смотря по какому. У гражданского много категорий. Семейное доверил бы, наверное, Алле Живиной.

— А кого бы просили представлять ваши интересы в корпоративном споре?

— Пожалуй, Элеонору Сергееву.

— Адвокат не может сам себя защищать?

— Может. Но это очень трудно. Нужно ведь иногда расхвалить клиента — а как я буду сам себя расхваливать? Адвокат должен быть, с одной стороны, пристрастным и действовать только в пользу своего клиента, а с другой — уметь увидеть и трезво оценить все доказательства, что очень трудно при чрезмерной заинтересованности и волнении. Многие хирурги не берутся оперировать своих близких. Вот так и я близкого, родного человека защищать не буду. А уж себя тем более.

— Быть знаменитым или хоть мало-мальски известным — одно из условий успешного существования в адвокатской профессии?

— Это не обязательно. Я знал и знаю немало адвокатов, совершенно незнаменитых, но первоклассных юристов. Это в основном адвокаты-цивилисты, выступающие по гражданским делам. А в уголовном процессе — да, там больше ораторства, больше возможностей прославиться.

— Цинизм входит в профессию адвоката?

— Не должен входить. Если человек циник, он будет циником в любой профессии.

— Но все равно ведь, наверное, нарабатывается «мозоль на сердце», как говорит ваш коллега Генри Резник.

— Все зависит от личности. У кого-то эта «мозоль» толстая, у кого-то потоньше. В первое десятилетие своей адвокатской практики я получал ужасные оплеухи от разных судебных решений, даже писал заявления об уходе из адвокатуры. Сейчас тоже иной раз опускаются руки, надолго портится настроение, но в жуткое отчаяние от неудач я уже не впадаю. Слушается очередное дело — и ты идешь, вкладываешь в него всю свою страсть, весь свой профессиональный опыт, все свое понимание жизни и людей.

Дело Буданова: адвоката подозревают в подкупе свидетеля

Поделиться сообщением в

Внешние ссылки откроются в отдельном окне

Внешние ссылки откроются в отдельном окне

Следственный комитет России возбудил уголовное дело в отношении адвоката Дарьи Трениной, которая защищает Юсупа Темерханова, обвиняемого в убийстве экс-полковника Юрия Буданова. Ее подозревают в подкупе свидетеля по делу.

По версии следствия, Тренина предложила свидетелю Евтухову, проживающему в Новосибирске, при даче показаний в судебном заседании уверенно заявить, что у киллера были светлые волосы (у ее подзащитного волосы темные).

В понедельник Евтухов рассказал в Мосгорсуде, что убийца Буданова был «славянской внешности, в бейсболке, черных очках, рост 175-180 сантиметров». Как заявляют в Следственном комитете, такого они не ожидали.

«За такие показания Тренина обещала оплатить перелет Евтухова в Москву и обратно, а также заплатить ему 100 тысяч рублей. Евтухов согласился, и Тренина сразу же в одном из банков Новосибирска перечислила ему на банковскую карту 50 тысяч рублей, а по возвращении в Москву перевела ему еще 50 тысяч», — сообщил официальный представитель ведомства Владимир Маркин.

«Вся эта история с подкупом свидетеля — заведомая чушь», — заявил Русской службе Би-би-си глава адвокатского бюро «Мусаев и партнеры» Мурад Мусаев, который также защищает Темерханова.

«Будут допрошены все адвокаты»

Адвокаты Темерханова не скрывают, что перечислили деньги на счет Естухова, но поясняют, что они предназначались на перелет из Сибири в Москву и на его проживание в столице.

«Свидетель Евтухов был дважды допрошен следователями в июне 2011 года, непосредственно после убийства Буданова. И оба раза он дал показания, что волосы киллера были светлыми. Как можно подкупить свидетеля, чтобы он подтвердил свои собственные показания?» — недоумевает Мурад Мусаев.

Но следователи считают, что адвокат просто «придумал неудачную попытку оправдать банальный подкуп», поскольку по закону все расходы свидетеля, связанные с участием в процессе, оплачиваются государством, о чем адвокатам должно быть хорошо известно.

Как заявляет Маркин, данные о подкупе подтверждены, в том числе, протоколами допросов Евтухова, изъятыми записями с камер видеонаблюдения банков и аэропортов в Москве и Сибири, а также банковскими документами.

«В ходе расследования будут допрошены все адвокаты, участвующие в защите Темерханова, в том числе и Мурад Мусаев», — пообещал Маркин.

Между тем, как сообщила РИА Новости руководитель пресс-службы Мосгорсуда Анна Усачева, возбуждение дела против одного из адвокатов обвиняемого в убийстве экс-полковника Юрия Буданова не повлияет на ход процесса.

«В этой ситуации УПК не предусматривает для отвода защитников такого основания, как возбуждение в его отношении уголовного дела. Поэтому Дарья Тренина может продолжить участие в судебном заседании в качестве адвоката», — отметила Усачева.

«Информационная спецоперация»

По мнению Мурада Мусаева, уголовное дело против его помощницы возбудили, потому что обвинение против Юсупа Темерханова «разваливается на глазах».

«Это большая информационная спецоперация, затеянная пресс-службой Следственного комитета совместно с прокурорами, поддерживающими обвинение в суде, с целью дискредитировать сторону защиты, вывести адвокатов из уголовного дела, вызвать предубеждение у присяжных заседателей», — заявил защитник в интервью Русской службе Би-би-си.

По его словам, сторона обвинения понимает, что в суде над Юсупом Темерхановым терпит поражение, но не хочет с этим смириться.

«Прокуроры и следователи совершенно несостоятельны как оппоненты в суде, они не способны к состязательной борьбе в судебном процессе, поэтому используют свой громадный административный ресурс, чтобы таким образом одолеть нас», — уверен адвокат.

Мурад Мусаев участвовал в судебных слушаниях по ряду громких уголовных дел. В 2006 году, выступая на стороне потерпевших по делу Ульмана, он добился обвинительного приговора группе российских спецназовцев за убийство мирных чеченцев.

Благодаря Мусаеву были оправданы Умар Батукаев, обвинявшийся в посягательстве на жизнь главы Чечни Рамзана Кадырова, профессор Центральной музыкальной школы Анатолий Рябов, обвинявшийся в сексуальном домогательстве к ученицам, а также обвиняемые в убийстве известной журналистки и правозащитницы Анны Политковской.

Мурат Мусаев взялся защищать Темерханова сразу же, как стало известно о его задержании.

Как считают следователи, 10 июня 2011 года обвиняемый вышел из машины и несколько раз выстрелил в экс-полковника во дворе дома на Комсомольском проспекте в Москве.

6 июля Темирханову было предъявлено обвинение в окончательной редакции по двум статьям Уголовного кодекса России: убийство при отягчающих обстоятельствах и незаконное хранение оружия.

По версии следствия, главным мотивом убийства для Темерханова была месть за отца, убитого российскими военнослужащими в Чечне в 2000 году. Темерханов якобы решил убить какого-нибудь военнослужащего, причастного к спецоперациям в Чечне, и его выбор пал на Буданова.

Сам Юрий Буданов в 2003 году был приговорен к 10 годам лишения свободы за убийство 18-летней чеченки Эльзы Кунгаевой. В январе 2009 года он вышел на свободу.

Евтухов является ключевым свидетелем убийства: он видел убийцу, вызвал скорую помощь и полицию, а также сообщил номер машины, на которой скрылся стрелявший.

Один из самых известных адвокатов в нашей истории — Ф.Н.Плевако

Ниже — несколько его блистательных выступлений в суде:

1. Туфли я сняла!
Защищает он мужика, которого проститутка обвинила в изнасиловании и пытается по суду получить с него значительную сумму за нанесенную травму. Обстоятельства дела: истица утверждает, что ответчик завлек ее в гостиничный номер и там изнасиловал. Мужик же заявляет, что все было по доброму согласию. Последнее слово за Плевако.

«Господа присяжные,» — заявляет он. «Если вы присудите моего подзащитного к штрафу, то прошу из этой суммы вычесть стоимость стирки простынь, которые истица запачкала своими туфлями».

Проститутка вскакивает и кричит: «Неправда! Туфли я сняла. «

В зале хохот. Подзащитный оправдан.

2. «15 лет несправедливой попреки»
Однажды к Плевако попало дело по поводу убийства одним мужиком своей бабы. На суд Плевако пришел как обычно, спокойный и уверенный в успехе, причeм безо всяких бумаг и шпаргалок. И вот, когда дошла очередь до защиты, Плевако встал и произнес:

— Господа присяжные заседатели!

В зале начал стихать шум. Плевако опять:

— Господа присяжные заседатели!

В зале наступила мертвая тишина. Адвокат снова:

— Господа присяжные заседатели!

В зале прошел небольшой шорох, но речь не начиналась. Опять:

— Господа присяжные заседатели!

Тут в зале прокатился недовольный гул заждавшегося долгожданного зрелища народа. А Плевако снова:

— Господа присяжные заседатели!

Тут уже зал взорвался возмущением, воспринимая все как издевательство над почтенной публикой. А с трибуны снова:

— Господа присяжные заседатели!

Началось что-то невообразимое. Зал ревел вместе с судьей, прокурором и заседателями. И вот, наконец, Плевако поднял руку, призывая народ успокоиться.

— Ну вот, господа, вы не выдержали и 15 минут моего эксперимента. А каково было этому несчастному мужику слушать 15 лет несправедливые попреки и раздраженное зудение своей сварливой бабы по каждому ничтожному пустяку?!

Зал оцепенел, потом разразился восхищенными аплодисментами.

3. 20 минут
Очень известна защита адвокатом Ф.Н.Плевако владелицы небольшой лавчонки, полуграмотной женщины, нарушившей правила о часах торговли и закрывшей торговлю на 20 минут позже, чем было положено, накануне какого-то религиозного праздника. Заседание суда по ее делу было назначено на 10 часов. Суд вышел с опозданием на 10 минут. Все были налицо, кроме защитника — Плевако. Председатель суда распорядился разыскать Плевако. Минут через 10 Плевако, не торопясь, вошел в зал, спокойно уселся на месте защиты и раскрыл портфель. Председатель суда сделал ему замечание за опоздание. Тогда Плевако вытащил часы, посмотрел на них и заявил, что на его часах только пять минут одиннадцатого. Председатель указал ему, что на стенных часах уже 20 минут одиннадцатого. Плевако спросил председателя: — А сколько на ваших часах, ваше превосходительство? Председатель посмотрел и ответил:

Смотрите так же:  Деньги под залог в оренбурге

— На моих пятнадцать минут одиннадцатого. Плевако обратился к прокурору:

— А на ваших часах, господин прокурор?

Прокурор, явно желая причинить защитнику неприятность, с ехидной улыбкой ответил:

— На моих часах уже двадцать пять минут одиннадцатого.

Он не мог знать, какую ловушку подстроил ему Плевако и как сильно он, прокурор, помог защите.

Судебное следствие закончилось очень быстро. Свидетели подтвердили, что подсудимая закрыла лавочку с опозданием на 20 минут. Прокурор просил признать подсудимую виновной. Слово было предоставлено Плевако. Речь длилась две минуты. Он заявил:

— Подсудимая действительно опоздала на 20 минут. Но, господа присяжные заседатели, она — женщина старая, малограмотная, в часах плохо разбирается. Мы с вами люди грамотные, интеллигентные. А как у вас обстоит дело с часами? Когда на стенных часах — 20 минут, у господина председателя — 15 минут, а на часах господина прокурора — 25 минут. Конечно, самые верные часы — у господина прокурора. Значит, мои часы отставали на 20 минут, и поэтому я на 20 минут опоздал. А я всегда считал свои часы очень точными, ведь они у меня золотые, мозеровские.

Так если господин председатель, по часам прокурора, открыл заседание с опозданием на 15 минут, а защитник явился на 20 минут позже, то как можно требовать, чтобы малограмотная торговка имела лучшие часы и лучше разбиралась во времени, чем мы с прокурором?

Присяжные совещались одну минуту и оправдали подсудимую.

в комментариях еще истории =)

  • Лучшие сверху
  • Первые сверху
  • Актуальные сверху

136 комментариев

Из воспоминаний о Плевако. Раз обратился к нему за помощью один богатый московский купец. Плевако говорит: «Я об этом купце слышал. Решил, что заломлю такой гонорар, что купец в ужас придет. А он не только не удивился, но и говорит:
— Ты только дело мне выиграй. Заплачу, сколько ты сказал, да еще удовольствие тебе доставлю.
— Какое же удовольствие?
— Выиграй дело, — увидишь.
Дело я выиграл. Купец гонорар уплатил. Я напомнил ему про обещанное удовольствие. Купец и говорит:
— В воскресенье, часиков в десять утра, заеду за тобой, поедем.
— Куда в такую рань?
— Посмотришь, увидишь.
— Настало воскресенье. Купец за мной заехал. Едем в Замоскворечье. Я думаю, куда он меня везет. Ни ресторанов здесь нет, ни цыган. Да и время для этих дел неподходящее. Поехали какими-то переулками. Кругом жилых домов нет, одни амбары и склады. Подъехали к какому-то складу. У ворот стоит мужичонка. Не то сторож, не то артельщик. Слезли.
Купчина спрашивает у мужика:
— Готово?
— Так точно, ваше степенство.
— Веди.
Идем по двору. Мужичонка открыл какую-то дверь. Вошли, смотрю и ничего не понимаю. Огромное помещение, по стенам полки, на полках посуда.
Купец выпроводил мужичка, раздел шубу и мне предложил снять. Раздеваюсь. Купец подошел в угол, взял две здоровенные дубины, одну из них дал мне и говорит:
— Начинай.
— Да что начинать?
— Как что? Посуду бить!
— Зачем бить ее? Купец улыбнулся.
— Начинай, поймешь зачем. Купец подошел к полкам и одним ударом поломал кучу посуды. Ударил и я. Тоже поломал. Стали мы бить посуду и, представьте себе, вошел я в такой раж и стал с такой яростью разбивать дубиной посуду, что даже вспомнить стыдно. Представьте себе, что я действительно испытал какое-то дикое, но острое удовольствие и не мог угомониться, пока мы с купчиной не разбили все до последней чашки. Когда все было кончено, купец спросил меня:
— Ну что, получил удовольствие? Пришлось сознаться, что получил».

[ Отпускание грехов ]
Однажды он защищал пожилого священника, обвиненного в прелюбодеянии и воровстве. По всему выходило, что подсудимому нечего рассчитывать на благосклонность присяжных. Прокурор убедительно описал всю глубину падения священнослужителя, погрязшего в грехах. Наконец, со своего места поднялся Плевако. Речь его была краткой: «Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый совершил и сам в них признался. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди грехи ваши. Теперь он ждет от вас: отпустите ли вы ему его грех?» Нет надобности уточнять, что попа оправдали.

[ 30 копеек ]
Суд рассматривает дело старушки, потомственной почетной гражданки, которая украла жестяной чайник стоимостью 30 копеек. Прокурор, зная о том, что защищать ее будет Плевако, решил выбить почву у него из-под ног, и сам живописал присяжным тяжелую жизнь подзащитной, заставившую ее пойти на такой шаг. Прокурор даже подчеркнул, что преступница вызывает жалость, а не негодование. Но, господа, частная собственность священна, на этом принципе зиждится мироустройство, так что если вы оправдаете эту бабку, то вам и революционеров тогда по логике надо оправдать. Присяжные согласно кивали головами, и тут свою речь начал Плевако. Он сказал: «Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно…»
[ Знамение ]
Великому русскому адвокату Ф.Н. Плевако приписывают частое использование религиозного настроя присяжных заседателей в интересах клиентов. Однажды он, выступая в провинциальном окружном суде, договорился со звонарем местной церкви, что тот начнет благовест к обедне с особой точностью. Речь знаменитого адвоката продолжалось несколько часов, и в конце Ф. Н. Плевако воскликнул: Если мой подзащитный невиновен, Господь даст о том знамение! И тут зазвонили колокола. Присяжные заседатели перекрестились. Совещание длилось несколько минут, и старшина объявил оправдательный вердикт.

[ Дело Грузинского. ]
Настоящее дело было рассмотрено Острогожским окружным судом 29- 30 сентября 1883г. Князь Г.И. Грузинский обвинялся в умышленном убийстве бывшего гувернера своих детей, впоследствии управляющего имением жены Грузинского — Э.Ф. Шмидта. Предварительным следствием было установлено следующее. Э.Ф. Шмидт, приглашенный Грузинским последнего. После того как Грузинский потребовал от жены прекратить всякие отношения в качестве гувернера, очень быстро сближается с женой с гувернером, а его самого уволил, жена заявила о невозможности дальнейшего проживания с Грузинским и потребовала выдела части принадлежащего ей имущества. Поселившись в отведенной ей усадьбе, она пригласила к себе в качестве управляющего Э.Ф. Шмидта. Двое детей Грузинского после раздела некоторое время проживали с матерью в той же усадьбе, где управляющим был Шмидт. Шмидт нередко пользовался этим для мести Грузинскому. Последнему были ограничены возможности для свиданий с детьми, детям о Грузинском рассказывалось много компрометирующего. Будучи вследствие этого постоянно в напряженном нервном состоянии при встречах со Шмидтом и с детьми, Грузинский во время одной из этих встреч убил Шмидта, выстрелив в него несколько раз из пистолета. Плевако, защищая подсудимого, очень последовательно доказывает отсутствие в его действиях умысла и необходимость их квалификации как совершенных в состоянии умоисступления. Он делает упор на чувства князя в момент совершения преступления, на его отношения с женой, на любовь к детям. Он рассказывает историю князя, о его встрече с «приказчицей из магазина», об отношениях со старой княгиней, о том, как князь заботился о своей жене и детях. Подрастал старший сын, князь его везет в Петербург, в школу. Там он заболевает горячкой. Князь переживает три приступа, во время которых он успевает вернуться в Москву — «Нежно любящему отцу, мужу хочется видеть семью». «Тут-то князю, еще не покидавшему кровати, пришлось испытать страшное горе. Раз он слышит — больные так чутки — в соседней комнате разговор Шмидта и жены: они, по-видимому, перекоряются; но их ссора так странна: точно свои бранятся, а не чужие, то опять речи мирные…, неудобные… Князь встает, собирает силы…, идет, когда никто его не ожидал, когда думали, что он прикован к кровати… И что же. Милые бранятся — только тешатся: Шмидт и княгиня вместе, нехорошо вместе… Князь упал в обморок и всю ночь пролежал на полу. Застигнутые разбежались, даже не догадавшись послать помощь больному. Убить врага, уничтожить его князь не мог, он был слаб… Он только принял в открытое сердце несчастье, чтобы никогда с ним не знать разлуки» Плевако утверждает, что он бы еще не осмелился обвинять княгиню и Шмидта, обрекать их на жертву князя, если бы они уехали, не кичились своей любовью, не оскорбляли его, не вымогали у него деньги, что это «было бы лицемерием слова». Княгиня живет в ее половине усадьбы. Потом она уезжает, оставляя детей у Шмидта. Князь разгневан: он забирает детей. Но тут происходит непоправимое. «Шмидт, пользуясь тем, что детское белье — в доме княгини, где живет он, с ругательством отвергает требование и шлет ответ, что без 300 руб. залогу не даст князю двух рубашек и двух штанишек для детей. Прихлебатель, наемный любовник становится между отцом и детьми и смеет обзывать его человеком, способным истратить детское белье, заботится о детях и требует с отца 300 руб. залогу. Не только у отца, которому это сказано, — у постороннего, который про это слышит, встают дыбом волосы!» На следующее утро князь увидел детей в измятых рубашонках. «Сжалось сердце у отца. Отвернулся он от этих говорящих глазок и — чего не сделает отцовская любовь — вышел в сени, сел в приготовленный ему для поездки экипаж и поехал… поехал просить у своего соперника, снося позор и унижение, рубашонок для детей своих». Шмидт же ночью, по пока